Байкал. Пешком в одиночку по льду

Как-то раз морозной февральской зимой я прошел пешком 250 км, от Бугульдейки вдоль западного берега, потом вдоль Ольхона (его восточный берег), до мыса Хобой, потом пересек Байкал до Усть-Баргузина. Оттуда в Улан-Удэ, в Москву и домой, в Ростов.

До Ольхона был просто чистый лед. Вдоль Ольхона количество заснеженных участков увеличивалось. После Хобоя и до Усть-Баргузина — только снег, но неглубокий. В день проходил 25-30 км по любому покрытию. Удобнее всего, конечно, по чистому льду. В цепочных кошках, что были у меня идти по чистому льду очень комфортно, как по асфальту. Что не взял лыжи — на мой взгляд правильно. Из 10 дней на лыжах идти можно было бы эффективно — 2 дня. Еще один день — да, но с постоянным пересечением зон дробления, торосов. На велосипеде — тоже можно было, от Листвянки до Ольхона, повторюсь, чистый лед.

Моя поездка на Байкал была подобна часовому механизму с некоторым количеством шестеренок, находящихся в соединении друг с другом. Они должны были провернуться последовательно и согласовано. Приехав на дешевом автобусе в Москву, я перевез рюкзаки (большой и маленький) с Комсомольской площади на Павелецкий вокзал, оставил их в камере хранения и съездил к владельцу небольшого интернет-магазина за санками. Хорошие, прочные экспедиционные санки «Арктика». Мы пользовались такими  на Шпицбергене, да оставили их там – оплата перевеса багажа превышала их стоимость. Позже, в Домодедово, я перекомбинировал свои грузы чтобы достичь нормы оплаченного веса багажа (20 кг рюкзак+санки, 7 кг ручная кладь, да еще несколько килограммов по карманам, включая немаленький кусок сала).


Следующий – стратегический – поворот зубчатых колес был рано утром в Иркутске. Меня должен был встретить в аэропорту водитель, вручить купленный им заранее газ и отвезти в Бугульдейку. Все сработало как по часам. Водитель был так любезен, что даже взял с собой из дому термос с чаем, и мы дважды выпили по чашке – первый раз на перевале, на границе Ольхонского района, где останавливаются все водители, побурханить и покушать поз/буузов – так в Бурятии называют манты, и второй раз перед тем, как он оставил меня на промерзшем и обледенелом берегу Байкала в поселке Бугульдейка.

Около полудня я сделал первый шаг. Весь основной груз был в санях, на мне был небольшой рюкзак, который я использовал, в основном, как систему для прикрепления веревок. Да и спине теплее.

Первые дни я шел в основном по чистому льду, примерно метровой толщины, с редкими островками плотного снега и редкими неширокими трещинами. Лед обычно был покрыт примерзшими к нему снежинками, так что при движении, помимо хруста вгрызающихся в него при каждом шаге кошек, я постоянно слышал сзади, от моих саней, свистящие и шипящие звуки в разном сочетании. Темп был высоким, в голове крутилось что-то вроде вот этой вещицы Чака Берри Wink

Под трещинами я имею в виду не зияющие, открытые трещины, куда, допустим, можно угодить ногой или уронить фотоаппарат или мобильный телефон (таких было исчезающе мало), а некие зоны трещиноватости, шириной от нескольких сантиметров до нескольких метров (и позже, особенно в районе Ольхона, десятков метров). В зависимости от тектонического типа трещины (сдвиг, раздвиг, надвиг, поддвиг), ее края выглядели соответственно. Иногда образовывались цепи торосов, через которую я проходил, вначале с некоторым сомнением, позже более смело, если не сказать нагло. Иногда (в случае надвига-поддвига) разница в уровне двух частей трещины составляла до одного метра перепада, и часто на поверхности нижележащего края плескалась вода.

Все это великолепие было живым. Байкальский лед непрерывно дышал, двигался, ухал, громыхал, взрывался неожиданной подвижкой. Иногда этот грохот был только акустическим – он не выражался ни в каком видимом движении. Иногда можно было заметить как изменила положение или рухнула огромная прозрачная льдина, торчащая до этого вертикально, как ледяная буква в слове «вечность». Иногда при смыкании неширокой трещины в воздух взметывался фонтан воды, и, упав на поверхность льда, разливался лужей и мгновенно замерзал.

Я не жалел, что не поехал на велосипеде, хотя по такому льду, как первые сто километров, можно было их, собственно, и проехать за один день. Меня захватило бы движение, и я не смог бы в этом случае отдать должное фантастическим ледяным узорам. Более всего на ум приходило слово «космос».

Байкальский ледяной Κόσμος в отличие от χάος, представлял собой сложный и гармоничный мгновенный отпечаток неведомого мне порядка.

Газовые пузыри, разнонаправленные и многослойные трещины, отражали скрытую кристаллическую жизнь, движущей силой которой был ежедневный ход солнца, тектоника байкальского рифта и знаменитые байкальские ветра. Их много, они разные по характеру, но все легендарные. От славного баргузина до коварных горных ветров, включая печально известную Сарму, погубившую в начале прошлого века в одночасье около 200 человек.

На ночевку я обычно становился ближе к берегу – в поисках защиты от ветра, и для осмотра береговых скал, как самих по себе, так и покрытых ажурными ледяными корками, называемыми на Байкале сокуй.

Интересно, что так же называется у коренных народов Сибири меховая одежда с капюшоном. То есть в данном случае «сокуй» означает что-то вроде «ледяной плащ».

Закрепить палатку можно было только с помощью альпинистских ледобуров, да еще и не каждого из них. С момента остановки до момента, когда я залезал в спальник, обычно проходило около 2 часов. Обычные хозяйственные дела. Поставить палатку, подготовить лед на вечер и на утро, запустить газовую горелку, покайфовать несколько минут просто так, потом начать топить лед, поужинать из двух блюд (мгновенный супчик плюс мгновенное пюре или лапша) с салом и колбасой, залить термос чаем, тщательно выложить на каримат всю имеющуюся одежду, перчатки, бахилы, расстелить на всем этом спальник, залезть в него и ждать утра.

Утром аккуратно высунуть руку из спальника, мисочкой соскрести со стенок палатки изморозь, пока она не перешла на одежду, натопить воды, позавтракать овсянкой и с некоторым содроганием (на улице еще довольно холодно) выползти наружу — наблюдать восход солнца.

Одна из моих ночевок мистически случайно оказалась мной устроена прямо у подножия мраморного утеса Саган Заба с его древними рисунками, включая как обычную охотничью дичь, так и рогатых людей. Пришельцев? Ушельцев? Обычных сибирских шаманов? Я приближался к Ольхону, сердцу байкальского шаманизма

На подходе к проливу Ольхонские ворота тектоника, как и ожидалось, достигла некоторого накала. Грохотало и трясло чаще, чем обычно. Один раз, когда я шел по потрескивающему, напряженному участку льдины (так потрескивает пластмассовая линейка, которую вы сгибаете, перед тем, как сломаться) и при каждом ударе победитовым наконечником палки по льду – иначе, без удара, палка лишь слегка царапала лед, не закрепляясь в нем – от наконечника палки во все стороны разбегались микротрещины, при очередном моем шаге льдина с соответствующим звуком треснула прямо под ногой. Аналитическая часть меня еще только начала выговаривать свое «Ой-йо», а практическая часть сделала два быстрых шага, да еще поддала дополнительно вперед плечами лямки рюкзака, к которым были присоединены санки, и мы с санками моментально оказались на другом берегу трещины и продолжили путь, ощущая постфактум некоторое поступление адреналина.

Ольхон – самый большой из 26 островов Байкала, длина его около 70 км. Его восточный берег, вдоль которого я шел, почти на всем протяжении обрывается к Байкалу крутыми или отвесными утесами, а западный – полого спускается к теплым и мелководным заливам Малого моря.

Географически, поэтически и эзотерически это центр Байкала. По преданиям именно сюда спустился с неба Хан Хутэ баабай, здесь в образе белоголового орла-беркута живет его сын, Хан Шубу нойон, первым получивший от тэнгриев шаманский дар. Шаманизм развит у народов Сибири, Дальнего Востока, вплоть до Алеутских островов, Юго-Восточной Азии и Африки. Шаманом нельзя стать по своей воле, но лишь по воле духа, вселяющегося в человека. Пройдя обряд первичной инициации и последующие ступени обучения-посвящения, говорят их число 12, шаман становится как бы посредником между миром людей и потусторонним, магическим миром духов, он получает способность путешествовать по мировому дереву, корни которого находятся в нижнем мире, ствол и ветви – в среднем, населенном людьми, а крона – в верхнем мире. Помогают ему в этом духи предков, тотемные животные (для шаманов Ольхона это орел) и растения-помощники.

Я думал об этом, пока двигался вдоль Ольхона. Погода перестала меня баловать. Когда я огибал мыс Ижимей, на меня просто-таки набросился жесткий встречный ветер. Неудивительно, это хозяин Ижэн (эжэн) показывал свою силу. Священная для бурятов вершина горы, слагающей мыс Ижимей, имеет максимальную для Ольхона отметку и именно от подножия этого мыса круто вниз, под углом почти 45 градусов, его скальное основание спускается к максимальной для Байкала глубине в 1642 метра. Через пару дней, пересекая Байкал, я заночевал почти в точности над этой отметкой.

Но сперва я должен был посмотреть на мыс Хобой. Красиво. Но очень людно. Это как бы пуп всего Ольхона, так что я там наблюдал несколько джипов, пару УАЗов, пару мотоциклов, костер из картонного ящика на льду и человек пятнадцать содержимого этих автомобилей. Я от этого успел отвыкнуть, мне не понравилось.

Вокруг скалы Хобой кружили вОроны. Их крики я слышал вечером, укладываясь спать, а также утром, вместе с хлопаньем крыльев в непосредственной близости от палатки. Я объяснил им, что пока что еще нет и пообещал оставить немного изюма – собственно, я делал это регулярно, на ночевках и на коротких дневных остановках. Но кроме вОронов я слышал резкие одиночные крики большой хищной птицы. С этим гостем надлежало быть более почтительным и я добавил к подношению немного дефицитного чернослива.

Итак, продолжая вращение зубчатых колес сансары, я повернул круто вправо, по направлению к Усть-Баргузину там, где заканчивается Ольхон и ширина Байкала максимальна – около 80 км. Тем не менее далеко на горизонте виднелся серо-синей полоской контур полуострова Святой нос. Мой курс был на его нижнее изголовье. Погода испортилась. Ольхон не хотел отпускать меня. Первый день перехода я преодолевал несколько сот метров зоны торосов при почти полном отсутствии видимости. Метель и туман. К вечеру, впрочем, распогодилось.

На следующий же день схема поменялась. С утра погода была более-менее, но в районе полудня, когда я приблизился к нижнему изголовью, на меня обрушился сильнейший верховой ветер, к счастью, не в лицо, а слева-сзади. Обтекая Святой нос, этот ветер многократно усиливался, и в фокусе этой свистопляски оказался ваш покорный слуга. Часов в шесть вечера буря достигла пика, временами я испытывал некоторое удивление, чувствуя, что мое тело лишается веса и готово оторваться от твердой поверхности – землей ее не назовешь. Это было обычное удивление человека вдруг понявшего, что он может летать. Попытаться поставить палатку было бы интересной задачей, но я решил попробовать идти до заката, в расчете на то, что ветер уляжется. Так и вышло. Около 8 вечера ветер стал всего лишь сильным. Однако, перед тем, как ставить палатку, я счел за благо поставить на самостраховку ледобуром санки с грузом.

Эта буря была кульминацией моего похода. Как положено в пьесе, после этого была развязка, имеющая целью поставить на место все, что было до этого вовлечено в действие.

Я на снегоступах (последние пару километров) добрался до засыпанного снегом Усть-Баргузина с вмерзшими в лед судами, произнес в нужном месте заготовленную заранее реплику: «Добрый вечер, полагаю, это гостиница Синдбад?», отужинал в очень милом заведении, наутро был забран водителем маршрутки и доставлен в Улан-Удэ, где разместился в уютном хостеле (был, в частности, огромный диван и приличный бокал для бутылочки чего-нибудь такого) и занялся дегустацией местных блюд, как гастрономических, так и культурных. Понравился супчик под названием «бухлёр» и выставка в художественном музее, где соседствовали Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомусено Мария де лос Ремедиос Сиприано де ла Сантисима Тринидад Мартир Патрисио Руис и Пикассо (это один человек, ключевое имя — последнее), Михаил Шемякин и Никас Сафронов, кем бы вы его ни считали. Еще я съездил в Иволгинский дацан, но это отдельный разговор. Потом был длинный перелет, переезд из аэропорта на Казанский вокзал, дорожные разговоры в купе и вот я дома.

p.s. Такие вот картинки я фотографировал прямо из палатки.

Замерзла вода,
И лед разорвал кувшин.
Я проснулся вдруг.

 

p.s. Как я и говорил, оказавшись в Улан-Уды я не смог не навестить Иволгинский дацан. Вот в этом веселом и почти кукольном дугане находится Пандито Хамбо-лама XII Даши-Доржо Итигэлов. Это в получасе езды от Улан-Удэ, в поселке Иволгино, на территории дацана. Дацан — это именно бурятский термин, и означает нечто большее, чем просто храм. Это одновременно монастырь и университет. После 8 лет обучения студенты, получившие буддийское образование, принимают решение о принятии духовного сана и дальнейшей карьере, образовательной, медицинской, художественной или сугубо духовной.

В 1927 году, в возрасте 75 лет, собрав своих близких учеников, Лама Итигэлов сел в позу лотоса и попросил их исполнить буддийскую молитву «Благопожелание уходящему». Ученики удивились, что должны читать эту молитву живому человеку. Тогда Итигэлов начал читать молитву сам. А перед этим он оставил своим ученикам завещание: сказав, что уходит на тысячу лет, он попросил поднять его тело через 75 лет, чтобы убедиться, в том, что он жив. После исполнения ритуала Хамбо Лама Итигэлов умер, что и было засвидетельствовано по всем правилам буддистской традиции, и был погребен.

В 2002 году нетленное тело ламы достали из захоронения и поместили в саркофаг. Вызывает всеобщее удивление прекрасная сохранность тела вопреки времени и необратимости физического распада. Итигэлов по-прежнему сидит в той же самой позе лотоса, которую принял, медитируя, при уходе из жизни. Он не просто внешне узнаваем, но у него обнаружены все признаки живого тела: мягкая кожа без каких-либо оттенков гниения, сохранились на месте нос, уши, закрытые глаза, пальцы рук и так далее. Феномен такой нетленности, утверждают ученые, — первый в истории человечества.

Вы с легкостью найдете в сети информацию о жизни Итигелове до и после его ухода. Ухода из жизни или ухода в другую, настоящую жизнь — судить каждому. Есть мнение учеников, есть мнение ученых, есть мнение Его святейшества Далай-ламы XIV. «Многие буддийские монахи познают смерть, реально умирая во время медитации и таким образом освобождаясь от земного существования. Они могут медитировать десятки лет (и их тела не разлагаются). Пример тому — медитирующий лама в Бурятии, тело которого нетленно вот уже 81 год…»

Мне его увидеть не удалось — для простого народа его выносят восемь раз в году, по большим праздникам. Я ограничился тем, что прошел по территории, покрутил молитвенные барабаны и осмотрел главный дуган в сопровождении экскурсовода — человека в монашеской одежде, который прочитал мне вводную лекцию о буддизме в Бурятии и вообще. Я ходил за ним, как одна из вот этих ланей на крыше, которые, говорят, были первыми слушателями Будды, когда он впервые провернул колесо учения…


Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.